Серая зона

Это было ничем не примечательное утро 5027 года. Кандидаты сидели рядочком за дверью, в серой зоне, ожидая, когда их позовут на собеседование. Стальные потолки, стальные сидения, стальные двери. Всё вокруг было стального цвета. Да и кандидаты в их костюмах казались стальными. Они отличались друг от друга только номерным знаком на груди. Ни имён, ни историй, ни памяти.

Старик Хоттабыч сидел в своём кабинете и смотрел в окно на запылённую землю. Куда взгляд ни кинь — везде лежала пыль. Он был одним из тех немногих, кто родился у матери, а не в результате клонирования, как всё остальное население планеты. Можно сказать, принадлежал к другому сословию или другой касте — да, как хотите, назовите. И да, у него было имя. Настоящее имя. Старик Хоттабыч.

Он помнит, как мама рассказывала ему, как они познакомились с отцом. Уже тогда, несколько веков назад, существовал такой закон, что «нельзя было разговаривать друг с другом», но они разговаривали. Так и познакомились. Отец был из категории диггеров — специальной группы людей, которые исследовали заброшенные уголки планеты. Они спускались в старые туннели и подземные города, похороненные под пылью, изучали канализации и коллекторы, чтобы добыть хоть немного информации о том, как люди жили раньше.

Мама ещё тогда пошутила, мол: «Сантехнику внизу, получается, исследуете». Мама умела шутить. Эта способность была привилегией лишь некоторых — тех, у кого так и не поменяли кодировку. Получается, что и Старик Хоттабыч, её единственный сын, тоже умеет шутить? А как это — шутить? Да и с кем?

Он помнил, что, когда был маленьким, всё время о чём-то беспокоился. А мама говорила, что тревога — это нормально. Нормально. Слово-то какое чудное. Нормально. Как будто в этом безграничном штиле всегда всё было нормально. Ни всплесков, ни волнений, ни бурь. Только пыль. Да и ему когда-то придётся умирать, становиться пылью, песчинкой, которая ляжет за окном его кабинета, как миллиарды других.