Когда катастрофа входит в аналитический кабинет

Иногда происходящее снаружи становится настолько угрожающим, что различие между внешней реальностью и внутренней катастрофой почти исчезает. Страх приходит не как мысль, которую можно обдумать, а как паника, телесное напряжение и ощущение конца привычного мира. В такие моменты способность продолжать думать становится не само собой разумеющейся функцией, а хрупкой психической работой.

Во время немецких бомбардировок 1940–1941 годов Мелани Кляйн оставалась в Лондоне и продолжала принимать пациентов в своей квартире. В воспоминаниях ее учеников сохранилась сцена с детской сессии, проходившей под звуки падающих неподалеку бомб. Кляйн не остановила встречу, но, когда девочка заплакала, связала происходящее снаружи с тем, что ребенок переживал внутри.

Для Кляйн внешняя угроза не отменяла внутреннюю реальность. Напротив, война могла делать особенно зримыми тревоги, которые и прежде существовали в психике ребенка: страх преследования, разрушения и утраты объекта.

Дональд Винникотт, участвовавший в программах эвакуации лондонских детей, также размышлял о том, что помогает ребенку сохранять психическую непрерывность, когда привычный мир разрушается. Не только наличие стен, но и ощущение, что о его существовании знает и помнит другой человек.

В приведенном тексте об этом сказано как о способности аналитика поддерживать мышление другого даже в условиях хаоса.

Дело здесь, вероятно, не в бесстрашии аналитика. И не в способности остаться невредимым перед лицом происходящего. Скорее — в возможности продолжать мыслить тогда, когда страх угрожает разрушить сами связи между переживаниями. Бион называл это необходимостью «мыслить под пулями».

В этом смысле аналитическая работа приобретает особое значение во время катастрофы. Она не останавливает атаки, не отменяет внешней угрозы и не возвращает человеку утраченное ощущение безопасности. Но внутри нее может сохраняться пространство, в котором страх не остается единственной возможной формой переживания происходящего.

В последние дни в моем кабинете резко усилилась концентрация тревоги. Пациенты приносили с собой панику, ощущение преследования, приближающейся катастрофы и конца привычного мира. Такие переживания редко приходят как ясные мысли. Чаще они существуют в сыром виде — как состояние, которое трудно назвать, связать с чем-либо и выдерживать в одиночку.

Но анализ всегда является совместной работой пациента и аналитика.

Аналитик при этом не находится за пределами происходящего. Он не становится фигурой, свободной от страха, тревоги или осознания собственной уязвимости. Внешняя реальность может затрагивать обоих участников анализа, хотя каждый переживает ее по-своему и из собственной внутренней истории.

Аналитическое поле не уничтожает различия между двумя людьми. Но оно позволяет принести в общее пространство то, что возникает между ними: тревогу пациента, отклик аналитика, страх, молчание, беспомощность и попытку понять, что именно сейчас невозможно вынести.
Когда два человека продолжают вместе думать о том, что кажется невыносимым, возникает аналитическая работа.

Разрозненные переживания начинают вступать в связь друг с другом. То, что существовало только как телесное напряжение или ощущение неминуемой угрозы, постепенно может приобрести форму. Безымянное получает имя. Прерванная мысль получает возможность продолжиться.

Это не означает, что страх исчезает или что катастрофа перестает быть реальной. Иногда внешняя реальность остается действительно опасной, и никакое осмысление не способно ее изменить.
Но, возможно, аналитическая работа позволяет сохранить нечто другое: способность не оставаться с происходящим только в форме ужаса.

Я верю в способность своих пациентов продолжать эту работу. И надеюсь, что они могут опираться на мою готовность оставаться рядом с тем, что пока невозможно ни изменить, ни до конца понять.
Не для того, чтобы обещать, что любая катастрофа будет преодолена.

А для того, чтобы даже внутри нее не была окончательно утрачена способность думать.