Психоаналитические размышления
Когда плач невозможно вынести
Крик младенца — один из самых естественных звуков человеческой жизни. И одновременно один из самых трудных для взрослого. Иногда достаточно нескольких минут плача, чтобы возникли тревога, бессилие, раздражение или почти невыносимое желание: пусть он наконец замолчит. Возможно, дело не только в самом звуке.
Однажды женщина пришла в салон сделать маникюр. Устроилась в кресле, поставила рядом коляску и приготовилась к процедуре. Сначала всё было спокойно: ребёнок спал, она пила кофе, мастера работали, играла музыка. Вдруг малыш проснулся, начал тужиться, покраснел и громко заплакал. На мгновение весь салон словно замер. Кто-то обернулся, кто-то продолжал смотреть, и женщине показалось, что даже музыка стала тише. «Что?» — пожала она плечами. — «Младенцы плачут. Сейчас у него живот болит». Но напряжение никуда не исчезло. В одних взглядах читалось сочувствие, в других — тревога или раздражение, словно невысказанное требование: сделайте что-нибудь, чтобы он перестал.
Женщина взяла ребёнка на руки, но он продолжал кричать и поджимать ноги. И довольно быстро стало заметно, что детский плач влияет уже не только на мать и младенца — он начал организовывать эмоциональное состояние всей комнаты. Хотя сам по себе крик младенца совершенно естественен. Это один из немногих доступных ему способов сообщить миру о голоде, боли, дискомфорте, испуге или перевозбуждении. Но для взрослого такой звук может оказаться чрезвычайно аффективно заряженным и вызывать очень разные чувства — от сострадания до бессилия, раздражения и ярости.
С психоаналитической точки зрения интересно не только то, почему ребёнок плачет, но и то, что его плач делает с другим человеком. Мир новорождённого прежде всего телесный. Он ещё не способен подумать: «У меня болит живот», «Я голоден», «Мне страшно», «Я устал». Состояние просто захватывает его целиком. В бионианской модели можно сказать, что младенцу требуется другой человек, который поможет сделать это переживание психически переносимым. Он кричит, взрослый слышит крик, берёт его на руки, пытается понять, что происходит, кормит, качает, меняет положение тела, говорит с ним. Постепенно то, что для младенца было лишь невыносимым возбуждением, получает некоторую форму: «Тебе больно», «Ты голодный», «Ты испугался», «Сейчас станет легче».
Это и есть одна из сторон контейнирования: способность принять состояние другого, не быть им разрушенным и вернуть его в более переносимой форме. Мать или другой заботящийся взрослый в первое время как будто выполняет за ребёнка часть той психической работы, которую позднее он сможет делать самостоятельно. Но никакого всемогущего контейнера не существует. Мать может быть истощена, тревожна, напугана, лишена сна или сама находиться в состоянии, которое ей трудно выдерживать. И тогда очередной крик младенца оказывается не просто сигналом его потребности, а дополнительным воздействием на психику, в которой уже почти не осталось свободного пространства.
Именно здесь особенно важна мысль Винникотта о материнской ненависти. В знаменитой статье Hate in the Counter-Transference он намеренно отказывается от сентиментального представления о матери, которая способна испытывать к своему ребёнку только любовь. Младенец абсолютно зависим, требует огромного количества времени и сил, нарушает сон, вторгается в жизнь взрослого и при этом ещё не способен учитывать его потребности. Поэтому любовь к младенцу вполне может сосуществовать с яростью, раздражением и желанием хотя бы ненадолго от него избавиться.
Это не отменяет любви. Напротив, одна из важных способностей взрослого заключается в том, чтобы выдерживать собственную амбивалентность и не превращать чувство в действие: можно ненавидеть крик и продолжать держать ребёнка на руках, можно думать «я больше не могу» и всё же оставаться рядом, можно хотеть, чтобы он наконец замолчал, не заставляя его замолчать силой.
Но почему чужой младенческий плач иногда способен вызывать столь сильную реакцию даже у человека, который не несёт ответственности за этого ребёнка? Здесь психоанализ позволяет сделать ещё один шаг. Ранние состояния беспомощности не исчезают бесследно только потому, что человек становится взрослым. Мы не помним собственное младенчество в обычном смысле слова, но наиболее ранние переживания могут сохраняться в телесных и аффективных способах реагирования.
Метод наблюдения за младенцами, разработанный Эстер Бик, показал, насколько интенсивные тревоги могут возникать не только у ребёнка и его родителей, но и у наблюдающего взрослого. Поэтому можно предположить, что крик младенца способен задевать в другом человеке нечто значительно более раннее, чем сознательная мысль «этот звук меня раздражает».
Он сталкивает взрослого с переживанием абсолютной зависимости, невозможности самостоятельно устранить боль и потребности в другом человеке. И тогда в салоне плачет уже не просто ребёнок. Один человек слышит в этом звуке страдание и хочет помочь, другой ощущает тревогу: «Почему мать ничего не делает?», третий злится: «Почему я должен это терпеть?», а четвёртый почти физически не способен оставаться рядом. Один и тот же звук попадает в совершенно разные психики.
Иногда плач ребёнка особенно трудно переносить человеку, для которого собственные состояния зависимости, беспомощности или потребности в заботе когда-то оказались слишком болезненными. Это не обязательно означает какую-то конкретную травму и тем более не позволяет восстановить историю младенчества по одной реакции. Но интенсивность чувства может подсказать, что происходящее относится не только к настоящему моменту.
Современное родительство добавляет к этому ещё одну трудность: от родителей часто ожидают почти бесконечного терпения. Мать должна понимать ребёнка, спокойно переносить плач, быть эмоционально доступной и одновременно не испытывать слишком сильного раздражения. Однако реальные родители чувствуют иначе: иногда они любят ребёнка и хотят уйти из комнаты, иногда жалеют его и одновременно злятся, иногда несколько часов плача вызывают фантазию: я хочу, чтобы это просто прекратилось. Опасным является не само появление таких чувств. Опасность возникает тогда, когда между импульсом и действием исчезает пространство для мышления.
Именно поэтому возможность признать: «его крик вызывает во мне ярость» — гораздо безопаснее, чем необходимость продолжать убеждать себя: «хорошая мать никогда не должна так чувствовать». Психоаналитическая работа интересуется именно этим пространством между аффектом и действием. Не тем, чтобы запретить ненависть или раздражение, а тем, чтобы сделать их мыслимыми. Что со мной происходит, когда он плачет? Почему я так быстро чувствую бессилие? Почему мне кажется, что этот звук невозможно пережить? Почему я воспринимаю потребность ребёнка как требование, обвинение или нападение?
В книге This Art of Psychoanalysis Томас Огден использует образ «прерванных криков» в более широком контексте психического опыта, который ещё не смог стать пережитым и помысленным. Поэтому мне кажется важным не сводить его идею буквально к плачу младенца, но сам образ здесь удивительно созвучен происходящему: иногда мы особенно остро реагируем на то, чему внутри нас самих когда-то не удалось обрести форму.
И тогда вопрос меняется. Не только: почему этот ребёнок так громко плачет? Но и: что именно во мне становится невыносимым, когда я слышу его плач?
Возможно, способность задать себе этот вопрос и есть начало контейнирования — уже не только чувств ребёнка, но и собственных.
Библиография
Bick, E. (1964). Notes on Infant Observation in Psycho-Analytic Training. International Journal of Psycho-Analysis, 45, 558–566.
Meltzer, D. (1968). Terror, Persecution, Dread. International Journal of Psycho-Analysis, 49, 396–411.
Ogden, T. H. (2005). This Art of Psychoanalysis: Dreaming Undreamt Dreams and Interrupted Cries. London: Routledge.
Rustin, M. (2019). Infant Observation and the Development of Psychoanalytic Thinking. Routledge.
Winnicott, D. W. (1949). Hate in the Counter-Transference. International Journal of Psycho-Analysis, 30, 69–74.
Огден Т. (2024). Матрица психики. Объектные отношения и психоаналитический диалог. Пер. с англ. А. Левченко. М.: Beta 2 Alpha.
Однажды женщина пришла в салон сделать маникюр. Устроилась в кресле, поставила рядом коляску и приготовилась к процедуре. Сначала всё было спокойно: ребёнок спал, она пила кофе, мастера работали, играла музыка. Вдруг малыш проснулся, начал тужиться, покраснел и громко заплакал. На мгновение весь салон словно замер. Кто-то обернулся, кто-то продолжал смотреть, и женщине показалось, что даже музыка стала тише. «Что?» — пожала она плечами. — «Младенцы плачут. Сейчас у него живот болит». Но напряжение никуда не исчезло. В одних взглядах читалось сочувствие, в других — тревога или раздражение, словно невысказанное требование: сделайте что-нибудь, чтобы он перестал.
Женщина взяла ребёнка на руки, но он продолжал кричать и поджимать ноги. И довольно быстро стало заметно, что детский плач влияет уже не только на мать и младенца — он начал организовывать эмоциональное состояние всей комнаты. Хотя сам по себе крик младенца совершенно естественен. Это один из немногих доступных ему способов сообщить миру о голоде, боли, дискомфорте, испуге или перевозбуждении. Но для взрослого такой звук может оказаться чрезвычайно аффективно заряженным и вызывать очень разные чувства — от сострадания до бессилия, раздражения и ярости.
С психоаналитической точки зрения интересно не только то, почему ребёнок плачет, но и то, что его плач делает с другим человеком. Мир новорождённого прежде всего телесный. Он ещё не способен подумать: «У меня болит живот», «Я голоден», «Мне страшно», «Я устал». Состояние просто захватывает его целиком. В бионианской модели можно сказать, что младенцу требуется другой человек, который поможет сделать это переживание психически переносимым. Он кричит, взрослый слышит крик, берёт его на руки, пытается понять, что происходит, кормит, качает, меняет положение тела, говорит с ним. Постепенно то, что для младенца было лишь невыносимым возбуждением, получает некоторую форму: «Тебе больно», «Ты голодный», «Ты испугался», «Сейчас станет легче».
Это и есть одна из сторон контейнирования: способность принять состояние другого, не быть им разрушенным и вернуть его в более переносимой форме. Мать или другой заботящийся взрослый в первое время как будто выполняет за ребёнка часть той психической работы, которую позднее он сможет делать самостоятельно. Но никакого всемогущего контейнера не существует. Мать может быть истощена, тревожна, напугана, лишена сна или сама находиться в состоянии, которое ей трудно выдерживать. И тогда очередной крик младенца оказывается не просто сигналом его потребности, а дополнительным воздействием на психику, в которой уже почти не осталось свободного пространства.
Именно здесь особенно важна мысль Винникотта о материнской ненависти. В знаменитой статье Hate in the Counter-Transference он намеренно отказывается от сентиментального представления о матери, которая способна испытывать к своему ребёнку только любовь. Младенец абсолютно зависим, требует огромного количества времени и сил, нарушает сон, вторгается в жизнь взрослого и при этом ещё не способен учитывать его потребности. Поэтому любовь к младенцу вполне может сосуществовать с яростью, раздражением и желанием хотя бы ненадолго от него избавиться.
Это не отменяет любви. Напротив, одна из важных способностей взрослого заключается в том, чтобы выдерживать собственную амбивалентность и не превращать чувство в действие: можно ненавидеть крик и продолжать держать ребёнка на руках, можно думать «я больше не могу» и всё же оставаться рядом, можно хотеть, чтобы он наконец замолчал, не заставляя его замолчать силой.
Но почему чужой младенческий плач иногда способен вызывать столь сильную реакцию даже у человека, который не несёт ответственности за этого ребёнка? Здесь психоанализ позволяет сделать ещё один шаг. Ранние состояния беспомощности не исчезают бесследно только потому, что человек становится взрослым. Мы не помним собственное младенчество в обычном смысле слова, но наиболее ранние переживания могут сохраняться в телесных и аффективных способах реагирования.
Метод наблюдения за младенцами, разработанный Эстер Бик, показал, насколько интенсивные тревоги могут возникать не только у ребёнка и его родителей, но и у наблюдающего взрослого. Поэтому можно предположить, что крик младенца способен задевать в другом человеке нечто значительно более раннее, чем сознательная мысль «этот звук меня раздражает».
Он сталкивает взрослого с переживанием абсолютной зависимости, невозможности самостоятельно устранить боль и потребности в другом человеке. И тогда в салоне плачет уже не просто ребёнок. Один человек слышит в этом звуке страдание и хочет помочь, другой ощущает тревогу: «Почему мать ничего не делает?», третий злится: «Почему я должен это терпеть?», а четвёртый почти физически не способен оставаться рядом. Один и тот же звук попадает в совершенно разные психики.
Иногда плач ребёнка особенно трудно переносить человеку, для которого собственные состояния зависимости, беспомощности или потребности в заботе когда-то оказались слишком болезненными. Это не обязательно означает какую-то конкретную травму и тем более не позволяет восстановить историю младенчества по одной реакции. Но интенсивность чувства может подсказать, что происходящее относится не только к настоящему моменту.
Современное родительство добавляет к этому ещё одну трудность: от родителей часто ожидают почти бесконечного терпения. Мать должна понимать ребёнка, спокойно переносить плач, быть эмоционально доступной и одновременно не испытывать слишком сильного раздражения. Однако реальные родители чувствуют иначе: иногда они любят ребёнка и хотят уйти из комнаты, иногда жалеют его и одновременно злятся, иногда несколько часов плача вызывают фантазию: я хочу, чтобы это просто прекратилось. Опасным является не само появление таких чувств. Опасность возникает тогда, когда между импульсом и действием исчезает пространство для мышления.
Именно поэтому возможность признать: «его крик вызывает во мне ярость» — гораздо безопаснее, чем необходимость продолжать убеждать себя: «хорошая мать никогда не должна так чувствовать». Психоаналитическая работа интересуется именно этим пространством между аффектом и действием. Не тем, чтобы запретить ненависть или раздражение, а тем, чтобы сделать их мыслимыми. Что со мной происходит, когда он плачет? Почему я так быстро чувствую бессилие? Почему мне кажется, что этот звук невозможно пережить? Почему я воспринимаю потребность ребёнка как требование, обвинение или нападение?
В книге This Art of Psychoanalysis Томас Огден использует образ «прерванных криков» в более широком контексте психического опыта, который ещё не смог стать пережитым и помысленным. Поэтому мне кажется важным не сводить его идею буквально к плачу младенца, но сам образ здесь удивительно созвучен происходящему: иногда мы особенно остро реагируем на то, чему внутри нас самих когда-то не удалось обрести форму.
И тогда вопрос меняется. Не только: почему этот ребёнок так громко плачет? Но и: что именно во мне становится невыносимым, когда я слышу его плач?
Возможно, способность задать себе этот вопрос и есть начало контейнирования — уже не только чувств ребёнка, но и собственных.
Библиография
Bick, E. (1964). Notes on Infant Observation in Psycho-Analytic Training. International Journal of Psycho-Analysis, 45, 558–566.
Meltzer, D. (1968). Terror, Persecution, Dread. International Journal of Psycho-Analysis, 49, 396–411.
Ogden, T. H. (2005). This Art of Psychoanalysis: Dreaming Undreamt Dreams and Interrupted Cries. London: Routledge.
Rustin, M. (2019). Infant Observation and the Development of Psychoanalytic Thinking. Routledge.
Winnicott, D. W. (1949). Hate in the Counter-Transference. International Journal of Psycho-Analysis, 30, 69–74.
Огден Т. (2024). Матрица психики. Объектные отношения и психоаналитический диалог. Пер. с англ. А. Левченко. М.: Beta 2 Alpha.
Автор текста: Олеся Гайгер