"Я не знаю" у подростков

Недавно Питер Уилсон читал лекцию, которая была посвящена главе под названием «Я не знаю» из его книги «The Adolescence and The Psychotherapist. Why ‘I Don’t Know’ Matters», вышедшей в 2026 году.

Эта фраза знакома каждому, кто имеет дело с подростками. Почти всегда она вызывает раздражение и даже отчаяние, потому что звучит как отказ, как закрытая дверь, как нежелание думать, говорить, вступать в контакт. И часто именно взрослый, застигнутый врасплох, произносит: «Я не знаю» (что думать о своём ребёнке).

Подростковый возраст — это не просто этап развития. Это разлом, когда старое уже утратило устойчивость, а новое ещё не сформировалось. Меняется тело подростка, меняется его взгляд на родителей, на мир, на себя. Реальность перестаёт быть надёжной и предсказуемой.

Питер Уилсон полагал, что «…в сердцевине всего этого сохраняются страхи перед чисто физической силой этих изменений, перед утратой контроля над новыми внутренними давлениями и ужас перед тем, что продолжаешь расти без предела, превращаясь в какое-то чудовище или урода.
Разумеется, есть и возбуждение, и ощущение силы, и эйфория, но неопределённость сохраняется, и её тёмная изнанка продолжает мучить. Многие из этих открытий невозможно разделить с другими».

И тогда возникает «я не знаю», которое произносится с раздражением или с пустым взглядом. В клинической работе это особенно заметно. Подросток может рассказывать о каких-то событиях, шутить, быть вполне включённым, но как только речь заходит о чувствах, разговор обрывается:
— Что ты чувствуешь?
— Я не знаю.

Уилсон предлагает рассматривать «я не знаю» не как отказ от понимания, а как процесс, когда это понимание только начинает складываться. «Я не знаю» редко означает буквальное незнание. «При таком количестве происходящего «я не знаю» подростка имеет существенную цель — признать, что ему сложно, и потребовать, чтобы его не торопили. Это может быть:

• «Я в замешательстве, мне слишком много надо знать, поэтому я не знаю».
• «Может быть, я и знаю, но боюсь рассказать то, что знаю, поэтому я не знаю».
• «Мне не положено знать, поэтому я не знаю».
• «Если бы ты знал то, что знаю я, ты бы не захотел это знать, поэтому я не знаю».
• «Я знаю, что чувствую, но это моё, и тебе это не нужно знать, поэтому я не знаю».

Как один подросток лаконично выразился: «Если бы я поделился некоторыми своими мыслями с кем-то другим, это было бы равносильно потери чего-то личного... как будто мои мысли уже не были бы моими».

Вопрос подростка «кто я?» не подразумевает быстрых ответов. Он не решается через объяснение, его нужно прожить. Винникотт ввёл образ «штиля» для описания состояния подросткового возраста:

«…есть несколько лет, в течение которых у индивида нет иного выхода, кроме как ждать, и делать это без осознания того, что происходит. В этой фазе ребёнок не знает, является ли он гомосексуальным, гетеросексуальным или нарциссическим. У него нет устоявшейся идентичности и нет определённого жизненного пути, который формирует будущее и придаёт смысл выпускным экзаменам. У него еще нет способности идентифицироваться с родительскими фигурами без утраты личной идентичности».

И как раз здесь возникает главный конфликт. Терапевт стремится понимать своего юного пациента, то есть связывать, интерпретировать, прояснять. А подростковое «я не знаю» требует обратного: не спешить, не заполнять, не знать раньше времени. Уилсон, вслед за Китсом и Бионом, размышлял о «негативной способности» — о способности выдерживать неопределённость, сомнение и незавершённость.

Ферро добавил бы, что важно не столько объяснять, сколько оставаться внутри разворачивающегося эмоционального поля, позволяя ему постепенно организовываться. Это одна из самых трудных задач — быть рядом и не торопиться с пониманием.

Парадокс заключается в том, что именно в пространстве незнания постепенно возникает знание. В клиническом примере, который Уилсон привел в своей книге, подросток долго оставался в состоянии «я не знаю», пока однажды не сказал: «Но мой папа ушёл». Это знание появилось не в результате интерпретации или инсайта, а как нечто, чему позволили сформироваться.

Интересно, что «я не знаю» часто соседствует с противоположной позицией — «я всё знаю». Подросток может выглядеть уверенным, категоричным, всезнающим, но это часто является всего лишь формой защиты от той же неопределённости.

Уилсон, продолжая мысль Винникотта и Адама Филлипса, полагал, что незнание может выглядеть как скука, тупик, как будто «ничего не происходит», хотя внутри подростка идёт непрерывная работа. Филлипс, в свою очередь, называл скуку состоянием приостановленного ожидания, в котором психика готовится к тому, чему еще только предстоит появиться.

В конечном счёте способность «не знать», возможно, является признаком зрелости, потому что позволяет выдерживать сложность. Как будто вместе с правом «не знать» появляется возможность не торопиться и не заполнять пустоту ложными ответами, а также давать себе достаточно времени для того, чтобы опыт обрел смысл.

Но, к сожалению, взрослые порой сами с трудом выдерживают неопределенность, не говоря уже о том, чтобы поддерживать своего подростка на этом пути. Поэтому, возможно, самое важное в воспитании подростков (и не только), чтобы взрослый учился выдерживать собственное незнание.

Библиография:
Wilson P. (2026) The Adolescence and The Psychotherapist. Why ‘I Don’t Know’ Matters. Routledge. (в переводе Ю. Моталовой).