Зачем детям страшные сказки

На одной из лекций Джузеппе Чивитарезе сказал интересную вещь. Мы рассказываем детям сказки о ведьмах и отравленных яблоках не для того, чтобы напугать их, а для того, чтобы помочь им пережить тот опыт, с которым они неизбежно сталкиваются в реальной жизни.

Эта мысль кажется простой, но на самом деле за ней стоит гораздо больше. Потому что сказка — это не просто история. Это способ переработки опыта, форма ментализации, переход от безымянного ужаса к чему-то, что можно выдержать и осмыслить.

Если говорить психоаналитическим языком, то сказка выполняет функцию контейнера. С самого начала жизни ребёнок сталкивается с тем, что его пугает, и с тем, что он не может понять напрямую. Например, происходят вещи, которым нет объяснения: родители ссорятся, мама внезапно превращается из доброй и терпеливой в злую и раздражённую, братья и сёстры делают всякие пакости и так далее.

Этот опыт является слишком «сырым», и у ребёнка пока нет инструментов, чтобы его переварить. И здесь на помощь приходит сказка. Когда ребёнок слышит историю о ведьме, о злом колдуне или об опасностях, которые подстерегают на пути, он получает образ, форму, в которую может «поместить» свой страх.

И дело не в том, что в сказке есть зло. Важно, что оно встраивается в сюжет и трансформируется. Почти в любой сказке, оказавшись перед лицом страха, главный герой выдерживает его, проходит через испытания, выигрывает бой с противником, чьи шансы на победу кажутся абсолютными, и в итоге находит выход из любой ситуации.

И тогда, сталкиваясь с пугающей реальностью, например со скандалом родителей, ребёнок уже не чувствует себя беспомощным. У него появляется внутренний ориентир, чтобы справиться с тем, что он видит и слышит. Как будто он может сказать себе: «Это похоже на ту историю… там тоже было страшно… но это можно пережить».

Об этом писал Бруно Беттельхейм в своей книге «О пользе волшебства» (в переводе Е. Семёновой). Он подчёркивал, что сказки открывают для ребёнка такие возможности воображения, к которым он не может прийти сам. Мелани Кляйн, в свою очередь, настаивала, что внутренний мир ребёнка с самого начала наполнен агрессией, страхами и фантазиями разрушения. А сказки дают этим фантазиям форму.

Беттельхейм писал, что многие родители желают защитить ребёнка от понимания того, что источник трудностей находится внутри нас самих, иными словами, в присущей каждому склонности к агрессивным, асоциальным и эгоистическим действиям под воздействием гнева и тревоги.

Напротив, им хочется верить и внушать ребёнку, что «все люди добры по своей природе». Но ребёнок знает, что это совсем не так. Он сам переживает и злость, и зависть, и желание причинить вред. И если это не находит формы, он начинает чувствовать себя «плохим» и даже чудовищем.

Сказка позволяет это выдержать.

Поэтому мы читаем детям страшные сказки не вопреки заботе, а исходя из заботы. Потому что реальность всё равно окажется пугающей, но у ребёнка может появиться инструмент, чтобы справиться с ней.

В этом смысле сказка — это, возможно, первая форма психоанализа. Потому что и там, и там речь идёт об одном и том же: о способности встретиться с тем, что трудно выдержать, не разрушаясь и не убегая от этого.